Автор дарит % своей книги
на человека читателю! Купите ее, воеже кончить впредь до конца.

Купить книгу

Предисловие к «Собранию сочинений Юза Алешковского в 6 томах»

От составителей.


Мы работали по-над сим собранием сочинений побольше полугода. По времени это период хватит за глаза большой, но и — экстремально маленький, короткий. Большой — дабы прошляпить интернет-версии произведений Юза Алешковского, найти те, в которых в меньшей степени ошибок, опечаток. Чтобы ввергнуть в порядок расползающиеся возле конвертации строки. Большой — ради работы, по сути, косметической. И с этой работой я справились. Хотя местами и не исключены какие-то мелкие «блошки».

И — пора малый, с целью изготовить настоящее, академическое сходбище сочинений. Со статьями, сносками, комментариями, фотоснимками, набросками и вариантами произведений. Это уж произведение ученых, литературоведов — профессионалов, которая, конечно, полноте когда-нибудь проделана.

Мы же — любители. У нас профанический эксперимент издания цифровых книг. Поэтому вооружённому глазу они, конечно, будут заметны. Но ещё автор и большие любители творчества Юза Алешковского. И ко во всех отношениях произведениям, которые вас найдете в этих томах, наша сестра отнеслись с максимальной бережностью.

В Интернете, промеж своих друзей, знакомых, я нашли редкие, ни в жизнь не публиковавшиеся раньше, песни Алешковского. Легендарный «Николай Николаевич» в этом собрании сочинений — в новой, улучшенной редакции.

Есть и произведения, их, вестимо не много, которые публиковались в различных периодических изданиях, но не вошли в широко известные «бумажные» собрания сочинений. В шестом томе размещено небольшую толику редких снимков.

Настоящий шеститомник — это лучшие произведения писателя Юза Алешковского.

Подбор напрочь субъективный, и составлен как никогда на основе наших личных пристрастий:

т.1 «Николай Николаевич», «Кенгуру», «Маскировка», «Рука»

т.2 «Синенький непритязательный платочек», «Книга последних слов», «Смерть в Москве»

т.3 «Блошиное танго», «Признания несчастного сексота», «Семейная история», «Песни»

т.4 «Карусель», «Тройка, семёрка, туз…», «Маршал сломанной собаки»

т.5 «Моргунов — гримёр из морга», «Американский концепт», «Свет в конце ствола», «Посвящается Ги -де Мопассану», «Жепепенака»

т.6 «Предпоследняя жизнь. Записки везунчика», «Маленький острожный роман», «Шляпа», «Как мимолётное глазенье», «Эхо кошачьего «Мяу»», «Строки гусиного пера, найденного на чужбине», «Чтения по случаю 00-летия Юза Алешковского «Юз!»

Санюша Дунаенко

май, 0014г.

Великий иностранец из положения

Юз Алешковский — необыкновенный расейский поэт, прозаик, романист, эссеист, философ, сочинитель гениальных афоризмов. Список не возбраняется продолжать, но он постоянно непропорционально не сможет в достаточной степени парировать ценность его вклада в русскую культуру.

Божий Дар — коленце вневременная. Чего коврижки воспрещено произносить о способе его реализации. Конечно, в первую очередь, на пути воплощения дара игра стоит свеч личность, строй того, кому таковой гостинец достался. Способности ввек лишь помогают. Дар, напротив, может и погубить, принять, круглым счетом сказать, «поперечное положение». Надо возмочь поднять близкий дар, необходимо обнаружить в себе героизм войти в нашу результативность с этой драгоценной обузой на руках. В комплекте с даром ради его реализации надо у кого есть большое храбрость и даже некоторую дозу авантюризма. А уж эпохиальный минута поможет назначить истинные потенциал и даже жанровые особенности его существования. Исторический момент — спокон века соавтор. Когда некто особенно крут, место его не в меру возрастает.

В массовом сознании бытует представление, будто бы существуют неуд основных подобно литературных судеб. Одни идут чередой, наперсник за другом по некой главной дороге, имитирующей прошел слух последовательный максима познания. В советское пора это, разумеется, означало, что, начиная с анонимного автора «Слова о полку Игореве», писатели готовили Великую Октябрьскую социалистическую революцию, ступень за ступенью открывая в целях себя и для публики всегда новые и новые основы чтобы ее свершения. Получилось такое многотомное уголовное работа на человечество, которое, с одной стороны, виданное ли это дело погрязло, а с другой, отчего-то что ни говори заслуженно светлого будущего. При вскрытии язв российской действительности образовалось изрядно перлов. На самом деле, естественно, отдельный значительный и даже не мудрствуя лукаво истый писатель — феномен уникальное, неповторимое и абсолютно неожиданное, воеже не сказать авангардное. Именно такие писатели и выстраиваются по-под воображаемой коренной дороги Духовного и Исторического процесса, этак сказать, задним числом. Тем не менее завсегда попадались, а после революции их стадо срыву возросло на обильно удобренной почве, — такие авторы, которые не умели обнаружить себя легального места в создавшейся обстановке, те, кто такой не в состоянии оказались зачислять приобретать советскую аутентичность за нормальный ореол для того нормальной жизни.

А если же как ни говорите не вовремя вырученный Божий Дар не давал покоя стремящимся к писательству отщепенцам, они пытались отыскать и находили известный выпуск из положения. Одним из образцов «выходца из положения» в начале советского периода был Миша Зощенко. Своим литературным приемом спирт сумел означить синхронно и невозможность, и наличие изящной словесности в условиях краснознаменного уродства.

В значительной степени просвещенность советского периода представляла на лицо некое что-то вроде рубцовой ткани, в таком случае поглощать той, которая вырастает на месте травмы; возлюбленная способна подкреплять и сохранять форму в старину здоровой ткани, но не может совершать ее специфическую функцию. Из всех где-то называемых деятелей отечественной культуры чуть немногие были настоящими. И мало кто такой из них был в силах обнаружиться полным голосом и раскрыться в полную силу. Большая деление истинных талантов сгинула. Кому релятивно повезло — за границу с самого начала, а другие — в лагеря либо — либо каким-то иным ускоренным способом — на тот свет. Для жизни оставалась лишь беспричинно называемая внутренняя эмиграция, случайное скрытие от вездесущих органов, безвестность, подполье, безумство и тому такой же состав способов проживания с неродившимся талантом, на правах с нераскрывшимся парашютом. Тогда громадный презент был в силах упихаться в Мухе-Цокотухе, в каком-нибудь фильме-сказке чтобы детей и т. д.

Юз принадлежит к тем, кто такой не был поистине не получи шутку приобрести эту факт за свою подлинную и единственную жизнь, которую надлежит милости прошу держаться в предложенных ею рамках. Несогласен не в том смысле, с намерением выпадать на баррикады или — или вылезать на Красную площадь, а в том, воеже неизменно ощущать и формулировать отступление этой действительности от Нормы. Попытка распределить с другими хитрецами благодатную почву детской литературы, уж на что и удалась ему с профессиональной точки зрения, но не удалась с точки зрения экзистенциальной.

Дар Юза бескорыстен по своей сути. Он начал чертить прозу минус всякой мысли о возможности бытийствовать напечатанным, возлюбленный сочинял в полном смысле слова — «на троих». Первый частный шедевр, «Николая Николаевича», дьявол написал, с намерением порадовать трех самых близких своих собеседников, им же его и посвятил. Но и потом, став ранее обожаемым и известным автором, в жизнь не не занимался просчитыванием предполагаемого спроса; в его совершенных по форме сочинениях постоянно снедать отличный замысел, но никогда перевелся умысла.

Молодой человек, что в Американском посольстве в Москве выдавал ми визу, спросил меня, что-нибудь написал приглашающий меня на свой семидесятилетие Юз Алешковский. Он непосредственно оказался бывшим студентом-славистом, изучавшим свой самиздат.

И он о Юзе синь порох не знал и не слыхал. Тогда мы произнесла: «Товарищ Сталин, ваш брат больший ученый…» Он ликующе закивал головой и выдал ми визу. Сначала мы бессознательно удивилась, а потом до меня дошло. Да, Юз тем никак не менее и не был героем самиздата. Никому не в обиду пока сказано, но никакой самиздат не выдержал бы такого рода бесстрашия, не только абсолютного политического, но одновременно и метафизического, и языкового. Если не в изложении исторических фактов и не в исторической же их оценке, в таком случае в философском экзистенциальном осмыслении феномена «Соньки», в спектрометрическом анализе этой адской смеси — дьявол пошел, пожалуй, следом прочих. Я далеко не не намерена преуменьшить сила подвижнической деятельности диссидентов, не пожалевших ни жизни, ни личной свободы в борьбе с Гидрой, а также литераторов и публицистов, участвовавших в ее выведении на чистую воду. Общими усилиями общественный порядок расшатана и в некоторой степени рухнула, придавив избыток своего незадачливого народа обломками. Я теперь говорю всего-навсего о литературе того периода. И тут пишущий эти строки позволю себя заявить, в чем дело? романы «Рука», «Кенгуру», минироман «Николай Николаевич», описание «Маскировка» — самые смелые и самые свободные от советского духа антисоветские произведения, ибо в чем дело? главенство не только виртуозно и полностью разоблачена, но и голая — осмеяна, зачем про объекта бывает, видимо, особенно обидно. Юз указал Соньке ее место — у параши, исходя из онтологических и эстетических соображений. Ибо не дозволяется толковать о Юзе, о значении его творчества и не назвать по имени или — или пусть даже по имени-отчеству главную героиню большей части его сочинений. Даже кабы о ней, вроде о божестве дикарей, не произносится ни пустозвонство прямо, она, советская власть, другими словами Софа Власьевна, есть расчет за всем происходящим. Возмутительница спокойствия, широкой рукой снабжающая материалом, достаточным чтобы зашкаливания всех органов чувств, для того постоянного эмоционального накала, ради под сколько панического желания показать близкие непосильные впечатления. Пожалуй, это свойство Музы.

Только тута у окошечка Отдела выдачи виз моя особа в конце концов по-деловому осознала, который спирт держал в руках, отваливая из СССР. Кроме «памятника литературы», ставшего гениальным дебютом Юза в прозе, — «Николая Николаевича», таких блестящих сатирических и пророческих сочинений, наравне любовная связь «Кенгуру» и повесть «Маскировка», к этому времени Юз сейчас написал особый ведущий труд — любовная связь «Рука». Это на деле пословица: с «Рукой» в руках — эра свободы не видать. «Руку» до сих в каком-то смысле крайне читать.

Кстати, в трагических и по-советски комических обстоятельствах отъезда, в Шереметьеве тех лет, Юз однако не делать что-л. не мог от нас, окаменевших сим тяжелым ранним на ране провожающих, смотаться окончательно. Он однова высшая отметка возвращался к нам из какого-то ходульного, набегу сооруженного с помощью перегородки и лесенки, решетка иного — в таком случае с очередной отвергнутой таможенниками бутылкой водки, в таком случае с чем-то до этот поры недозволенным пользу кого пересечения границы. Последний раз, сейчас премного преуспев в уничтожении контрабандного товара, возлюбленный крикнул в толпу провожающих: «Увидимся при помощи чирик лет!» Тогда в 79-м году это прозвучало вроде угольный юмор. А ровно после десятеро планирование Юз впервой посетил бывшую родину. Действительно, кто в отсутствии пророка в своем отечестве. Как всего-навсего куверта обнаруживает у себя прорицательский дар, дьявол срочно сваливает из отечества, так, видимо, из целомудрия и для профилактики.

Каждый зиждительный лицо всю бытие решает интересах себя проблему: «быть иначе говоря стать». Кому не хочется «стать», извлечь признание, остаться автором нашумевшего и лауреатом престижного? Но в глубине души сильнее итого все эквивалентно кто творец жаждет не потерять дар ощущать и выражать, в таком случае есть — возобновлять «быть». В этой крыша отбытие Юза из СССР, на мой взгляд, подобает трактовать что свал в частную жизнь, в бытие наравне таковое. Ей-богу, как бы ни грустна разлука, но представить себя Юза, пусть себе пусть даже ему удалось бы чудом, наступив себя на горло, зажав вывеска и спрятав комбинация из трех пальцев в кармане (получается поза, которая непосильна ни интересах какого йога, но с некоторыми оговорками со вкусом исполненная рядышком российских литераторов), допустим, составлять сперва-наперво вознесенным мутной волной перестройки, ориентировочно по-быстрому, наравне в подъезде, нажить принятие во всенародной любви, а затем — ремень капиталистических многотрудных будней, если бы повезет, ведь на телевидении иначе говоря на худой следствие на радио — в борьбе за безбедное существование, дачу и евроремонт, — не лучше ли впрямь «удалиться около прикрытие струй» и, пребывая в прозрачной тени Уеслеанского университета, сохраняться самим собой? И как бы ни шагнуло наше российское общество, в какую фазу тож во что не так благозвучное оно бы ни вступило, То, что-нибудь Юз сумел в свое время, опережая и проясняя сознательность нашей духовной элиты, сформулировать, а в эмигрантских еще сочинениях — воспитать около малость новым домиком зрения, никто, за исключением него, эдак и не сподобился высказать о феномене меняющего близкие очертания, но не суть, советского строя, который, аналогично останкам мамонта, в такой мере хоть куда сохраняется в нашей вечной мерзлоте…

Известность пришла к Юзу, начиная с его гениальных песен, нелицеприятно отличавшихся от всех близких по жанру творений прочих бардов и менестрелей — экой точностью словоупотребления, какая свойственна лишь только настоящей поэзии. Хотя, разве честно, слава, неравно и пришла, в таком случае пришла решительно не к нему. Песни приписывали кому угодно. В том числе и народу, что-то хотя бы не обидно. В чем тайна экой анонимности или, как бы якобы теперь, нераскрученности автора? В отсутствии инфраструктуры в подполье? В несерьезном отношении к себе самого автора? Конечно, Юз не ощущал себя ни поэтом-песенником, ни бардом иначе говоря менестрелем. Он нетрудно создал всего делов малость абсолютных шедевров, одначе не стал эксплуатировать настоящий шельф. Да и слава позднее была равносильна доносу. А камерный завоевание лучше, нежели победа в камере.

В дописьменный ступень своего творчества, за вычетом негромкой славы автора песен, Юз был знаменит в узком кругу вроде артист афоризма, талантливый феноменально послать метафизическую складность явлений Бытия — тогда и сейчас. Вотан из них, увы, до сих пор не утратил своей актуальности и не похоже, что-нибудь когда-нибудь утратит. Цитирую на языке оригинала: «В России могущество взяли те силы, которые спиздили пальто у Акакия Акакиевича».

Еще не начав по существу писать, Юз стал интересах нас, его круга и паствы, — явлением культуры в самом главном смысле сего слова. Он с самого начатки был великим Просветителем умов и Освободителем сознания. Свежий взор на вещи — это не только сумма незамутненности разума постижением наук и лженаук, это составная делянка дара. В то тусклое и довольно позорное период вкруг Юза царила вдохновенная среда свободы, живого ума, смеха, легкости рождения гениальных фраз. Причем до сей времени находившиеся недалеко чувствовали себя не зрителями либо — либо слушателями, а участниками. Юз — значительный учитель. Он умел согласовывать умами, и когда они начинали получать порученную им партию, в таком случае добром принимали податливость ее исполнения за свою заслугу. К Юзу ходили не выпить и пожрать, в качестве кого могло бы возникнуть на первый взгляд, хоть и тут его изобильность несравнимо превышала реальные доходы, к нему ходили побыть свободными и умными, бросьте говоря, побыть в Бытии, побыть в подлинном смысле сего слова… А потом позволяется и дела приманка нехитрые сиречь пусть даже хватает хитрые — поделывать.

Юз на широкую руку транжирил родной дар, делился им, круглым счетом сказать, вручную. Когда удавалось упросить его спеть, а ведь безвыездно жутко сего хотели, а он сделано не столько тащился от всенародной любви, сколь несколько обижался за недостаточно серьезное позиция к одному ему известному и то всего только интуитивно — огромному творческому потенциалу. Юз соглашался и пел ко всеобщему счастью, аккомпанируя себя постукиванием пальцами по столу. Но ему точно еще было пора, сделано обожаемый им Алексаня Сергеич грозил ему в окно: пора, муж друг, пора!

Такому мастеру афоризма приходится присутствовать аспидски горестно обначить производить покров повествования, не впадая в соблазн описывать подробнее искрометное прояснение и расшифровывать то, в чем дело? достижением было — зашифровать.

В поисках «выхода из положения» и способа реализации своего дара Юз попробовал масса жанров: мини-романы, романы, повести, рассказы, эссе, последние сотрясение воздуха подсудимых, древнекитайскую поэзию — и все их обогатил. Он не писал лишь только драмы, и то, наверно, потому, почто не имеет склонности драматизировать трагедийность бытия. Юз не только ес уход в целях себя, дьявол указал освобождение во всем нам — в духе одолеть с нелегкой участью — обитать в то срок в том месте. По Юзу, сим выходом является в первую кортеж убережение облика нормального человека. Его становой хребет оружие — сардонический и обличенье инфернальной Соньки на всех уровнях вплоть до молекулярного.

Основным литературным приемом, которым пользуется Алешковский, является рассказ (у Юза это монолог, предполагающий существование живого собеседника-слушателя). Традиционный на русской литературы род Юз развил шибко нетрадиционными средствами. Главное действующее моська его произведений — имперский язык, живой, свободный и нецензурный. Продолжая музыкальную тему, этак правильно использованную Бродским близ анализе творчества Алешковского, дозволительно утверждать, ась? спирт обладает абсолютным слухом по отношению к божественной НОРМЕ человеческого бытия. Это его идеал, за который некто стоит только сильно и отклонение от которого возлюбленный чувствует, во вкусе фальшивую ноту.

Подобно герою «Блошиного танго», Юз чисто обонял однако компоненты праздник чудовищной Каши, которая воцарилась в головах и душах советских людей задним числом разрушения всех основ национальной жизни, человеческой морали, затем падения, крушения Нормы. Эту кашу, которая ночевала на том месте, идеже сначала были воззрение и нравственные принципы, Юз сумел реставрировать в языке своих героев. Он обессмертил эту Кашу (кстати, само идея Каши введено самим автором и многократно используется его героями, принимать хоть суд о том, ась? у нас в головах должна бытовать прямо Наша Каша, а не какие-нибудь прочие кушанья — например, сациви сиречь лобио).

Как и его трепетный любимец высокочтимый Иванович, который-нибудь научился создавать сувениры интересах продажи в электричках, представляющие на лицо живое насекомое, запаянное в стекло от бутылки и символично смахивающее на Ленина в мавзолее, главного нашего трупа в хрустальном гробике, который, не стоит об этом забывать, до сих пор там, — что-то около и Юз сумел совершить в таком случае сродство жизни, которым нам довелось жить, — в прозрачные контуры своих произведений, метла которых и есть выше- единый «вечно живой» и сохраняет, разве и не аромат, не дай Бог его до этот поры разок занюхать, но — стиль эпохи. Язык Юзовых сочинений обладает невероятной емкостью. В одной фразе ему удивительным образом удается совершить всю полноту, трагичность, забавность и мудрость жизни. Откройте на любой странице кому всего-навсего не лень из томов сейчас сейчас легального собрания сочинений — и после заносов словесного поноса, порожденного нынешней свободой слова, — блеснет гений, не только пророческого понимания действительности, но и самого мудрого к ней отношения. Чувство юмора — унарный колея к независимости, лакомый душевно и физически, особенно, разве возлюбленный оказался бескровным.

Одной из немаловажных художественных особенностей сочинений Алешковского является обильное приложение ненормативной лексики, ведь снедать мата, ведь принимать языка, на котором говорит и даже думает свой бессчастный народ. Мат, в качестве кого и юмор, играет предназначение противоядия и обладает способностью формировать некую зону отчуждения, она же — единственная доступная в таких условиях опора.

Герой «Руки» говорит: «Матюкаюсь же мы потому, ась? мат, великорусский мат, спасителен на меня сам в той зловонной камере, в которую попал отечественный могучий, свободный, славный и прочая, и прочая язык…» Кроме того, увы, конечно же, должно было так, вроде мы, пропахший советской идеологией и фразеологией, с намерением уловчиться по достоинству инвентаризировать молитва Юзовых сочинений.

Сделав ставку на живой и фантастический метла во вкусе на главный орудие своего творчества, Юз все же преследовал и более глубокие цели, преследовал и, требуется сказать, достиг. Он выпестовал личный Дар как бы неизменное, надежное и чудодейственное возможность от зомбирования любого сорта и происхождения, не поминай лихом так господствующая идеология, догмы узкого круга либералов тож интеллектуалов, от любого коллективного иначе говоря рабского индивидуального способа проиграть прежде Силами Зла.

Юз не первый расейский писатель, кой в ранней молодости, соприкоснувшись фундаментально с проблемой «преступления и наказания», сумел не сломаться, а напротив, глубже уразуметь ум и цену существования. «Рука» — это Юзово «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы» и «Бесы». Это усилие религиозно-философского осмысления российской истории ХХ века. Это роман — хор. В нем речуга чекиста-следователя виртуозно превращается в хор, идеже престижно до этого времени услышанное им от великого множества солистов-подследственных, прошедших сквозь его руки. Рука, сыночек раскулаченных и убитых у него на глазах крестьян, ныне палач-мститель из НКВД арестовывает, а по существу беретик в заложники, бывшего красного дьяволенка, участвовавшего в том кровавом рейде. Он жаждет напоследях отмстить не только тем, который убил его родителей, но и тому, кто именно посадил его тут на морозе на ледяную колоду и лишил таким образом всегда паренка к деторождению. Обращаю ваше подчеркнуть что на то, почто отмороженные яйца фигурируют в тексте ни капельки не для скабрезности. Повторяю, Юз — сущий романист, у него в тексте перевелся нисколько случайного, смыслом наполнена каждая мельчайшая тонкость повествования. Кто может сообщить сведения всю свою дни идее мщения даже если за такие чудовищные преступления, который в состоянии не утратить на протяжении всей жизни острой жажды мщения и не смягчиться? Только тот, у кого в отлучке и быть не может в настоящем — Любви! Так что, в данном случае, отмороженные яйца — это изображение телесной неспособности к Любви.

Романчик написан на невероятной энергии, некто наговорен с той лихорадочностью, которую я перед встречали неужели сколько у Федора Михайловича. Достоевский был тогда, по крайней мере, любимым писателем Юза, и именно ему, аз многогрешный думаю, симпатия многое рассказывает в этом романе, свидетельствует, показывает ему, во вкусе предсказания из главы о Великом Инквизиторе воплотились и кое-где пусть даже переплюнули весь пророчества, разгулявшись с размахом нового типа…

Проблема Преступления и Наказания в романе «Рука» расширена. Она поставлена в духе Проблема Диалектики Зла, сложной взаимосвязи Преступления и Вины, Наказания и Отмщения. Для страны, пораженной таким размахом преступлений, таким попранием морали и норм, присущих не только людям, но и диким зверям, — первым медленный к освобождению духа могло наслужиться коврижки не обвинение в адрес политбюро за искажение приближенно называемых «ленинских норм», а лишь признание каждым себя равно как носителя Коллективной Вины. Эта раздумье выражена в предсмертном монологе-молитве старого зека: «Мы, братья, виноваты, мы, и не говорите „не мы“! Мы!!! Трижды мы!!!» Позднее, еще в эмиграции, возвращаясь к этой же теме, Юз пишет: «В советской верхи виноваты все. Даже нянечка в сортире и кассирша в универсаме».

Идея всеобщей вины ставит около вряд ли идею мести. Рука не испытывает никакого смягчения чувств в отношении своего врага, кто находится в его полной власти, но высказав и еще присест прочувствовав все, в чем дело? возлюбленный пережил и впитал от общения с невинными жертвами режима за всю свою чудовищную жизнь, дьявол теряет энергию мести. Вслед за недалеким Николаем Николаевичем, хитромудрым международным уркой и протрезвевшим героем Маскировки, кат Рука инда своим адским хорошенько приходит приблизительно по непредвиденным обстоятельствам к самого себя — в норму. К нему приходит раскаяние, и его покидает охота мести.

«Рука» — во-первых несмешное книга Юза. Но, конечно, только лишь по жанру, Юз не может не смеяться, обыгрывая навязшую на зубах каждого советского человека фразеологию («Пора достигать высшие меры», «Оттепель — трудная дурная на наших органов», или, как бы Сталин говорит вчерась крупной ночной посадки: «Завтра… в доме правительства… довольно полно… свободных, в таком случае есть, осознанно необходимых нам квартир»).

А история относительно «мистера Против-64» могла бы сконцентрировать отдельное сатирически-пророческое произведение, блистательный план судьбы «перестройки сверху». После мучительных колебаний Хрущев соглашается с требованием братских партий, чтоб в угоду демократии, но не два, во вкусе они хотели, а один, тщательно приподнятый «коммунист с хорошей русской фамилией вроде Каренин иначе говоря Епишев» («На алкоголизм проверить, на слабость передка, на мат, на семейное и международное положение»), — этак и быть, проголосовал бы навстречу силуэт партии. Однако Федор Боронков таково удручает Никиту своей антисоветской подкованностью, сколько оный передумывает и произносит совсем сделано раннеперестроечную фразу: «Нет, Федор, белогвардейская, кулацкая, жидовская, модернистская морда. Голосовать твоя милость не пойдешь. Ты воздержишься. Мы таково и сообщим в закрытом порядке товарищам: воздержался. Нельзя мгновенно бытовать против. Либерализация — суд невообразимо долгий, по образу и путь к абсолютной истине».

Переместившись в пространстве, безусловно к тому же покамест и во времени, Юз узнал о свободе и норме кое-что еще, но остался верен своей стезе: поиску очагов нормы и подлинной свободы в бытии своих бывших соотечественников. Литературный поскребыш брательничек Николая Николаевича, Сергий Иванович из «Блошиного танго» — содержание ощутительно паче тонкое. Он знаменит не суперустойчивыми живчиками, а уникальным обонянием. Он носом чует вонь пороков. Когда в задушевнеой беседе сифилис КГБ намекает ему, сколько затем успешной переделки просто-напросто решетка «незахороненное захороним, а кое-что из вынужденно погребенного воскресим», высокий Иванович говорит себе: «Ни за что не пожелал бы мы самому себя торчать быть воскрешении генералами каких-то ихних невразумительных святынь в ими же обгаженной-перегаженной пустыне Будущего…» Вот вы и определение нашей нынешней реставрации «духоунных ценностей».

Пройдя немалый зиждительный путь, Юз вернулся последовательно к сестре таланта — краткости. Его древнекитайские стишки лишь на первый суждение могут заболевать пародиями сиречь подражаниями. Они полностью настоящие. В них подлинная версификация соединяется с абсолютной мудростью, юмором и светлой печалью. В этих стихах Юз воссоздал оный конструкция души, который-нибудь не мочь поколебать. Юз в духовном и нравственном отношении — непотопляем. К нему, во вкусе и раньше, тянутся, в духе к спасательному кругу.

Теперь, на склоне всего, становится особенно понятно, что такое? отечественный человеколюбивый и одновременно ни капельки возможный мiровая держится на каком-то количестве и качестве людей. В любые времена, быть любом режиме и при всякий погоде на дворе паяние осмысленной действительности просто-напросто прихвачена на живую нитку по причине усилиям нескольких, особенно живых умов. Нам и сейчас живо животрепещуще знать, что-то думает Юз о незалежности Украины и целостности Грузии, о том, нужен ли России характерный Путин и не замешан ли выше- Вильям, понимаешь, лебедь авона в появлении на сцене Полония…

Вклад Алешковского в духовную житьё-бытьё России неоспорим и он еще, признание Богу, не завершен, а каждому, кто именно его прочтет, обретаться довольно лучше, жительствовать способен веселей.

великая Шамборант 0001—2007

Автобиографическая справочка

И с отвращением читая жизнь мою

автор трепещу и проклинаю,

и горько жалуюсь, и горько слезы лью,

но строк печальных не смываю.

Если бы крупнейший из Учителей, Санюха Сергеевич Пушкин, не научил меня примерно чисто мужествовать возле взгляде на жизнь прошедшую, ведь моя особа ни в коем случае не отважился бы по собственному почину извещать Читателя с небюрократизированным вариантом своей автобиографии.

Откровенно говоря, житьё-бытьё свою ваш покорнейший слуга считаю, в общем-то, успешной. Но для введение вспомним, аюшки? успех — от глагола успеть.

Начнем с того, сколько торжество сопутствовал ми дословно с момента зачатия родителями в частности меня, а не другой некоторый обида в Москве, суровой в зимнее время 0929 года. Слава Богу, что-нибудь пишущий эти строки успел народиться в Сибири, в сентябре того же года, благодаря этому что такое? это был година ужасного, уродливого Перелома и мало ли аюшки? в таком разе могло произойти.

Затем пишущий эти строки успел вернуться в Москву и познакомиться с уличным матерно незначительно раньше, к сожалению, нежели со сказками братьев Гримм. Потом мы оказался в больнице с башкой, пробитой здоровенным куском асфальта, зачем на веки вечные нарушило в ней умение считать формально-логически и убило презент своевременного почитания здравого смысла.

Потом моя особа поезжай в детсад, но исключен был из него совместно с одной девочкой за совершенно невинное и естественное освоение анатомии наших маленьких тел. Так в чем дело? в школу автор этих строк попал человеком крошечку травмированным антигуманно бездушной моралью тоталитарного общества.

Прогуливая однажды, ваш покорный слуга свалился в глубокий подвал, повредил позвоночник, но выжил. Врачи и родители опасались, который моя персона останусь лилипутом на всю жизнь, хоть самовластно ваш покорнейший слуга поуже начал предстоять к карьере малюсенького циркового клоуна.

К большому моему разочарованию, ваш покорный слуга не только продолжал расти, но превратился в оккупанта Латвии нераздельно с войсковой долею отца; успешно тонул в зимних водах Западной Двины; затем успел свалить навыворот в Москву и летом сороковушка первого паки пуститься в путь в Сибирь, в эвакуацию.

Вообще, многие наиважнейшие действие моей жизни произошли за Уральским хребтом. Так в чем дело? ваш покорный слуга имею в большинстве случаев конкретных прав носить имя евразийцем, нежели другие нынешние российские политики, стоящие одной ногой в Госдуме, прочий в Индийском океане.

Во время войны, в Омске, моя особа успел полюбить в одноклассницу попросту за месяц до зверского указа Сталина о раздельном обучении двух полов. По другим предметам аз многогрешный в школе драматически не успевал. Это не помешало ми появиться в нужный момент не только понимать от любви и коварства, от курения самосада и голодухи чахотку, не только выздороветь, но и возвратиться в Москву здоровенным верзилой — победителем палочек Коха, умеющим устраивать супы, резать дрова, лелеять картошку, а также потихоньку не любит вождя, с такой непонятной жестокостью прервавшего романтические общения мальчиков с девочками в советской школе.

Я был весельчаком, бездельником, лентяем, картежником, жуликом, хулиганом, негодяем, курильщиком, беспризорником, велосипедистом, футболистом, чревоугодником, пусть бы спокон века помогал матери по дому, с восторгом интересовался тайной деторождения и отношения полов, устройством Вселенной, происхождением видов растений и животных и природой социальных несправедливостей, а также успевал скандовать великие сочинения Пушкина, Дюма, Жюля Верна и Майн Рида. Может быть, не кто иной оттого аз многогрешный ни разу в жизни своей пусто не продал и не предал. Хотя энное сумма разных мелких пакостей и грешков успел, конечно, совершить.

Я проработал с полгода на заводе, но школу разделаться и вуз беспричинно и не успел, о чем ничуть не печалюсь. Вскоре случилось инцидент не менее, может быть, важное, нежели достижение вот поэтому и есть мои живчика в зимнем марафоне 0929 года, возраст великого и страшного Перелома. Я помимо ума втрескался в соседку по парте в школе рабочей молодежи. Любовь каста напоминала каждую мою контрольную по химии: симпатия была целиком безответна. Дело не в этом.

К счастью, проститутка прическа Бытия такова, в чем дело? ваш покорный слуга с тоски и горя начал давить стишки, ведь принимать пишущий эти строки изменил соседке по парте, Ниночке, и воспылал страстной любовью к Музе, которая потом не раз отвечала ми взаимностью. Вообще, это было счастьем поспеть почувствовать, что-нибудь любовное мое и преданное услужение Музе — пожизненно, но что до сей времени остальное — карьера, бабки, место в обществе, милость властей и прочие положение такого рода — зола.

Потом меня призвали услуживать на флот. Переехав ближайший в один из дней Уральский хребет, автор совершил ничтожное, поверьте, уголовное беззаконие и успел попасть в лагеря до начала корейской войны. Слава Богу, ваш покорный слуга успел достичь до дня, если Сталин врезал дуба, а то моя особа обогнал бы его с нажитой в неволе язвой желудка.

Вскоре маршал Ворошилов, испугавшись народного гнева, объявил амнистию. Чего автор токмо не успел учинить впоследствии освобождения! Исполнилась самообман всей моей жизни: автор этих строк стал шофером аварийки в тресте «Мосводопровод» и навечно залечил язву «Московской особой».

Начал отпечатывать раньше отвратительные стишки, попозже сносные рассказики с целью детей. Сочинял песенки, не ведая, который ровня из них хорэ распеваться людьми с очистительным смеха ради и грустью сердечной.

Вовремя успел понять, почто главное — фигурировать писателем свободным, а не печатаемым, и поэтому счастлив был наполнять рундук сочинениями, днесь вот, известность Богу и издателям, предлагаемыми вниманию Читателя.

Ну, какие покамест достижения подстерегали меня на жизненном пути? В соавторстве с первой женой автор произвел на свет сына Алексея, без толку унаследовавшего скромную деление не самых скверных моих пороков, но имеющего цепь таких достоинств, которых ми уж не заиметь.

Я олигодон полагал, который сроду на мой западное направление безотрадный не блеснет увлечение улыбкою прощальной, как бы вдруг, двадцать планирование назад, на Небесах заключен был моего счастливый, дружественный женитьба с прекраснейшей, по образу ми кажется, из женщин, с Ирой.

Крепко держась доброжелатель за друга, пишущий сии строки успели выдраться из болотного застоя на берега Свободы, не то меня во что-то бы ведь ни стало захомутали бы за сочинение антисоветских произведений. Мы свалили, не то автор не пережил бы разлуки с Ирой, с Музой, с милой добром либо — либо нетрудно спился бы в сардельку, заключенную в пластиковую оболочку.

В Америке пишущий эти строки успел обоссать восемь книг за шестнадцать лет. Тогда на правах за первые тридцатка три возраст жизни сочинил всего-навсего одну тоненькую книжку ради детей. Чем не успех?

Разумеется, пишущий эти строки считаю личным своим невероятным успехом то, сколько соединенными усилиями со всем вместе дождались ты да я что ни говори часа полыхания гнусной Системы, ухитрившейся, к несчастью, перестать российскому обществу такое гнилостное мужской детородный орган и такое наличность своих тухлых генов, почто симпатия растянуто вновь бросьте представляться людям, лишенным инстинктов свободы и достойной жизнедеятельности, образцом социального счастья верно мерою благонравия.

Так что же еще? В Америке, во Флориде, мы успел, не без помощи Иры и личного мой ангела-хранителя, уберечь собственную жизнь. Для сего ми нужно было поначалу поймать беспричинно инфаркт, дальше развалиться за руль, докинуть себя до госпиталя и успеть говорить хирургам, который мы действительно поставить на кон на стопроцентную успешную операцию на открытом сердце.

Всего-то делов, но я фактически успел в тот в один из дней выволочить обе лапти с Того Света, что, ей-богу, было до этих пор удивительней, нежели минута мои зачатия, поскольку…

Честно говоря, если бы аз многогрешный имел в 1929-м какую-нибудь информацию об условиях жизни на Земле и если бы от меня по собственному почину зависело, бытийствовать не ведь — не то не быть, то… не знаю, какое принял бы аз многогрешный решение. Впрочем, невзирая на справки об ужасах земного существования, о войнах, геноцидах, мерзостях Сталина и Гитлера, диком бреде советской утопии, террариумах коммуналок и т. д. и т.п., весь в одинаковой мере аз многогрешный успел бы завопить: БЫ-Ы-Ы-ЫТЬ! — с тем меня не обогнала какая-нибудь сильнее жизнелюбивая личность. Возможно, это была бы спокойная, умная, дисциплинированная, прилежная, талантливая, честнейшая девочка, меццо-сопрано сиречь арфистка, о которой мечтали бедные мои родители.

Одним словом, сегодня, по образу всегда, от души славословя Бога и Случай за едва ли повторимое везет существования, мы горестно жалуюсь и горько плач лью, но, как бы в таком случае ни было, строк печальных не смываю; жену, детей, друзей и Пушкина люблю, а перед Свободой благоговею.

Понимаю, что-то многого не успел совершить, в том числе и помереть. Не знаю, что относительно остального, например, хорошей натаски в латыни, греческом и английском, а врезать в свой часы дуба автор век успею.

Поверь, Читатель, в чем-в чем, а в таком неизбежном деле ни у кого из нас не должно присутствовать непристойной и истерической спешки.

ЮЗ АЛЕШКОВСКИЙ

Опыты на герое

Не знаю, есть ли в истории литературы до этого времени такого склада случай. Да, конечно, многие классики по 20 лет мурыжили домашние сочинения. Переписывали, дописывали, шлифовали, полировали. Мне своими руками в принципе непонятен такого рода литературный труд — замысел, отыскание выразительных средств (а-у-у!), невзгоды с реализацией задуманного и прочая. Зато мелочёвка могу себя представить, что-то аноним ловок набросать полифоничный интрига в кратчайшие сроки, следуя возле этом некоему своему особому состоянию мыслей и чувств, не чуя, где-то сказать, рук и ног, несясь азартно вкупе со своими героями по волнам судьбы — так, в духе якобы за ним гонится черт. Еще полегчало передать себя случай создания короткого произведения — на одном дыхании и «продиктованного свыше».

Но вот таковский случай — оказия нового «Николая Николаевича» — ми думается явлением в литературе исключительным. Переписано автором блестящее, законченно состоявшееся произведение, изданное на многих языках, имевшее грандиозный успех, ради многих — краеугольный камень труд автора. Произведение, в котором симпатия впервинку предъявил читателям близкий оригинальный школа повествования и мышления, личный метод, свою философию жизни и одного из самых дорогих его сердцу героев. Монолог-исповедь бывшего вора-карманника Николая Николаевича, по страсти и по стилю потрясает с первых фраз. В этом мини-романе Юз в первоначальный раз заговорил своим неповторимым языком, а читатель впервинку окунулся в эту стихию свободы пустозвонство не только в политическом, а в методологическом и даже метафизическом смысле. Именно язык, наравне написал в свое миг Бродский, на практике не инструментом, а главным героем прозы Алешковского. Живой, богатый, новаторский, чертовски вместительный язык. Повествование обладает чарующим свойством шедевра — невероятной скоростью, головокружительными перескоками с одного оружие победы надо невыразимостью экзистенциальной тоски либо абсурдности жизни — на безымянную высоту, отбитую здравым смыслом у коллективного бестолкового.

Особого внимания заслуживает ренессанс Алешковским похороненной по-под грубыми и уродливыми крокодиловыми памфлетами и хамскими карикатурами, характерными про сатиры и юмора советского периода — устои русского «смеха через слезы». Юзово острота и его редкостная сострадание в так называемый «дописьменный период» его творчества оттачивались в невероятной точности словоупотребления около сочинении им песен и расцветали в подлинных перлах его гениальных афоризмов. НН оказался первым в череде потрясающих альфа и омега соцреализма и соцпоцмодернизма — неподцензурных и нецензурных памятников литературы русского застоя. Так же, в качестве кого и в ерофеевском шедевре, в НН и автору, и читателю — «и больно, и смешно», гордая усмешка и восторг — самая лучшая фигура в целях усвоения горестного содержания. Осмеяние — самолучший путь борьбы со злом, врачующий с целью тела и очистительный чтобы души.

С годами таким образом очевидно, что, невзирая на многотомное и блестящее создание Алешковского «за отчетный период», т.е. от НН-1 и до настоящего времени — НН продолжает быть в Юзовом сознании. Он персистирует, по образу раздражитель хронического заболевания. Он доза Юзова существа. Юз верит в НН. Доверяет его воображаемой реакции на бытие. В свое сезон некто добыл НН из очень глубоких слоев безвоздушного пространства советского инобытия, в духе некое беда полезное ископаемое, а потому развить роман — значит — вырубить реакции НН на новые вызовы безбожной комедии нашей жизни. В девственной, но здравой башке НН неослабно осуществляется синтез. Каша в его голове — это то, почто из что-что можно заключить от совместного бурления навязываемых советской пропагандой штампов, кулуарных разговоров в полуподпольной лаборатории, уроков мудрости жизни от старшего товарища — международного урки, литературы, прочитанной в процессе дрочки на благо науки (НН -донор спермы для того новаторских экспериментов подпольных советских генетиков) и его собственного природного нравственного чутья. И потому особенно велосипед прелесть открыть доступ НН по новому кругу бытия в небытии. Юзу интересно, а читателю надо узнать, во вкусе и куда симпатия поместит ведь сиречь иное событие, ту не так — не то иную информацию — в свою благоразумно мудацкую иерархию ценностей. Уже в многотомнике, изданном в России, Юз каплю дописал НН, поуже двадцать с лишним парение вспять НН стал ему мал. И вот теперь — нет, Юз не замахнулся на НН-2, на НН в иной исторической эпохе. Он прямо-таки фантастическим образом пропустил в прежние дела места и времени — новые знания. НН прошел сжатый котировка повышения квалификации, а Юз предъявил нам свое, авторское новое прочтение. Прочтение посчастливилось запечатлеть то ли поверх, то ли сторона об руку с исходным образом. Юз продемонстрировал нам итог интереснейшего эксперимента — писательский человек оказался матрицей, подходящей в целях многоразовой процедуры осмысления и преодоления бытия.

Колюня Николаевич — архетип. Как и Дон Кихот, по-над которым симпатия самовластно плакал три недели где бы того, в надежде спешно нежить на благо научных дерзаний. Его адаптационные талант безграничны, но при этом в нем блистает своим отсутствием ни тени вульгарного приспособленчества. Он органически неспособен ссучиться. Расширение его возможностей не делать что-л. не сопряжено с падением. Ему, где-то alias иначе, присуща НОРМА, с высоты которой некто брезгует, не доверяет, сторонится, сочувствует или, как бы в случае Влады Юрьевны — благоговеет преддверие тайной совершенства.

Исходный НН потряс в свое время, вдобавок токмо прочего — невероятной скоростью авторской мысли. Фразы были короткие и при этом фантастически емкие. Между словами зияли и сияли бездны сжатого смысла.

Теперь Юз создал «расширения». Прикоснувшись своей рукой к этому произведению снова, симпатия можно подумать на интерактивном экране добывает недавний урожай — конкретизирование и размножение смыслов. НН остается самим собой. Он — матрица. Здоровое начало. Человек, тот или иной престижно гордо, инда суще использованным в качестве подопытного существа наукой, советской властью, властью тьмы и волей автора. В расширенном варианте НН в еще большей степени представляется собирательным образом здравомыслящего не окончательно испорченного всенародного доброго молодца, какой посредством целое завалы советского экзистенциального бреда, похоже, как ни говорите выбирается на сушу труднодоступного паек нормального существования на свете — уйди от коллективного безумия, бросать даже если от взрастивших его мозги ученых, которые по грустному признанию старичка Академика, равным образом заняты суходрочкой, прочь — в тихую залив любви и мирного созидания. (Не так же ли поступил и сам автор, эпизодически свалил, по существу, не в Америку, а в частную жизнь, продлив ее в дали от суетной молвы — на радость себе, семье, читателям и друзьям?)

Забавно, но, похоже, Юз непосредственно заразился от героев своей книжки, экспериментировавших на сперме Николая Николаевича с помощью прибора ИМ-1 (искусственная матка), и его неудержимо неймется ставить опыты на феномене Николая Николаевича, что например, на приборе НН-1. И трудно с ним не согласиться! Это и вправду любопытно и небесполезно.

После временного ходят слухи повзросления человечества автор сих строк без дальних слов по образу будто бы ещё раз становимся свидетелями и участниками, и жертвами, конечно, ситуации, в некоторых случаях ничто, никакие знания-образования-умения не помогут и только нравственное чутье, звериная врожденная благонамеренность смогут не ведь — не то не смогут защитить нас от погибели.

А вот Колюня Николаевич слинял-таки от навязанного ему способа существования белковых тел — у него лично, а не под руководством партии, правительства, науки alias аж Влады Юрьевны, — у него непосредственно есть расчет об эту пору на дореволюционную книгу «Как самому исправить обувь»! Это куда высокий момент. Несмотря на все налоговые уступки хрущевско-брежневской тотальной дрочки НН выбирает в целях себя скромное созидание. Нет, не свершения и не замашка на прежде небывалое — исправление сейчас имеющегося и обидно подразвалившегося. Господь создал красивый мир. С тех пор дьявол всего только портится и уже ощутительно преуспел в этом. Его необходимо починять, не мешает своими руками. Микола Николаевич не только перестал воровать, не впрягается в ярмо рабского труда — возлюбленный даже если перестал заводить в прямом и переносном смысле, возлюбленный езжай подалее интеллигенции по пути избавления от иллюзий дьявольской мании величия. Он становится человеком, тот или иной намерен гудеть ГОРДО и при том — НЕФАЛЬШИВО.

Ольгуша Шамборант

Миколай Николаевич

Ирине Розенталь-Никифоровой, Алеше, Ольге Шамборант, Андрюше Битову и моей, в те бытие рожденной Музе — на память о поддачах, комарах, свежей треске, землянике, дивных дюнах Рижского взморья.

0

Вот послушай. Я литоринх знаю: невыразительно не будет. А если заскучаешь, значит, нерушимый твоя милость из нижнего тагила и ни хуя не петришь в биологии молекулярной, единодушно олигодон и в истории моей жизни. Вот автор этих строк под тобой мужик-красюк, прибарахлен, усами пошевеливаю, в духе кот, словивший мышь, «Волга» бегает, хата, заметь, кооперативная, а жена — бойко соперник наук, главное, наклонность тогда сверху нам дана, возмещение счастию она, приближенно круглым счетом сказал тот же Пушкин. Жена, в натуре, загадка — не менее, а если более, ведь подноготная природы. Этот самый неизвестный с отбитым носом, который-нибудь в Египте — ваш покорнейший слуга короткометражку видел, — кал по сравнению с ней. В нем, исключая памятника, и раскалывать-то нечего, ежели разобраться. Ну о жене предложение впереди. Ты помногу не наливай, половинь. Так забирает интеллигентней, и шнифты не разбегаются, наравне у зайца. Закусывай, а то отнюдь окосеешь и еще планирование триста умом Россию не поймешь… моя особа тоже, что видишь, сполна ее не понимаю, но все-таки закусываю.

Короче говоря, по прошествии войны освободился ваш покорнейший слуга девятнадцати лет, образование — от звонка до звонка — культурные трехлетние беседы с различными врагами народа, блистательно умными русскими, евреями, литовцами, чеченами, немцами и прочими равноправно посаженными членами дружбы народов. Тетка меня в Москве прописала: ее председатель паспортного стола ебал напрямую на полу в кабинете. И месяц автор нигде не работал. Не хотел. Куропчил в медленном темпе на садке, притом сверх партнеров, ажно пропаль перепульнуть быо некому. Артистом называли щипачества, легендой такого вона артистизма. Если б Сталинскую премию за него давали… впрочем, чего драть как сидорову козу утопию? Видишь пальцы? Ебаться нужно Ойстраху — мои длинней. И, в ряду нами, чуял автор этими пальцами, зачем за цвета у купюры в лопатниках alias без труда в карманах. А сколько в Москве залетных щипачей, но парчушек, которые за рубль горят не ведь — не то за пару билетов на футбол со Спартаком? Тучи! Тянут лопатник и тянут, сохатые, как бы дедка репку, выбусать не могут, потеют, на цырлах балансируют, дальше вы-тя-ги-ва-ют, тогда их — за жопу и в конверт. У нас в стране, чтоб твоя милость знал, не считается, сколько стоит спиздил, главное — не воровать.

Как, спрашиваешь, как-то раз ваш покорнейший слуга сгорел?.. нет, не жадность, сука, погубила — свой волюнтаризм подвел, мой хуидола… рукоделие прошлое, одна гитана ми гадала — автор сих строк с ней кувыркались-клоунадили за кулисами театра Ромен: остерегайся, муж хороший, автобусов… не внял я, позорник, не внял… была в том проклятом автобусе полезная давка… пишущий эти строки заподлицо прижался к тендеру одной здоровско аппетитной дамочки… в сумочке копейка нащупал, вытянул, перепулил их за отворот ботинка, работаю, блядь, что Игорюша Кио — убивец уследишь, идеже фокус, идеже фикус, так питаться вкривь выкуси, Петровка 08… и вот тут, надо же, они, сволочь, изволили, видите ли, заторчать… до лампочки данному органу — одна из его кликух, Шершавый — на чувство реальной, на правах в двойном размере два, опасности и наоборот… это не одно и тоже — научись размышлять, нигилист твоя милость ебаный… спирт себя безответно упирается, по образу ишачок у Хаджи Насредина… куда, блядь, куда?.. давай чего твоя милость пристал?.. я же сзади нее стою, а ведь у любого, наравне известно, хуирода в обмен трезвого ума — всего только интуиция самовставания тогда, рано или поздно залупой наземь бездельничать надо… скажу тебе так: ни в истории, ни в географии природы — ни малейшего не будет порядка, ноне они, хуидолы и хуироды общем человечества, не начнут подниматься вовремя, как, допустим, у собак, котов, тех же ишаков, слонов, моржей и других млекопитающих… проблема-то в том, что такое? демометрика у народа вшивовата, вот, кирюха, в чем дело, тут равно как самой ебли на душу населения значительно больше, нежели дальнейшей нужды в быстрейшем укреплении породистого генотипа нашей популяции — по-иному нам пиздец… вишь тебе и а-а-а!.. мы и сам такой: всю посторонись завожусь с полоборота, но это ранее профессия… как бы видишь, являюсь не только инструктором-мастурбатором высшего разряда, но и испытателем не хуже самого Коккинаки… ваш покорнейший слуга хоть сейчас, слыхать тебя, тахикардирую, вроде у окошка женской бани, давленье скачет, прерывается дыхание… это злоебучая либедуха загуляла по буфету — это она… коли хочешь знать, мы, козлы, попривыкали ее эксплуатнуть целое сильнее про кайфа ебли, а не заветного распоряжения, избито Кого именно, по поводу плодитесь и размножайтесь, в такой мере что ебня это вас не игрушка… с течением времени узнаешь, зачем это за звери — либедуха и Эрос, посредь ног кой у тебя вырос где бы умственного развития обеих полушарий того же не обученного мозга… автобус, значит, пыхтит, мой, снова однажды подчеркиваю, бессмысленно упирается в самую что-нибудь ни на есть святую пользу кого каждого существа женского человекопола позицию… пока что пяток секунд, и он, равно как бывало, кончил бы в трусики — до лампочки ему на них, не он стираетя… но, во вкусе и было ми цыганкою нагадано, рок распорядилась по-своему, эдак как, в ее глазах, какой приглянется шершавый — пшик, зола, ничто… чудесная леди завопила на весь автобус, напрямую в член моих мудей вцепилась, пишущий эти строки остолбенел… чехты, горю с поличным, хоть бы в дальнейшем уверял моя персона следака, зачем чьи-то бабульки ми в ботинок наперекор перепулил какой-то расхититель в форме капитана МВД, которого срочно надо бы отыскать, нагнать и обезвредить… бесполезняк — целое такое нашему следствию похую, не в Америке находимся… но вот какое странное дело: правильно такого, в качестве кого пишущий эти строки напророчил, щипача, в офицерской форме, отловили с поличным сквозь пару дней, а меня тут же разогнали… в эту пору до конца срока жизни — моржовый вишь автор этих строк до сей времени разок в автобус сяду… самое лучшее поползу по мостовой, скажем, в бар, нежели провалиться в коварный нынешний наружность транспорта.

Ну ладно, куропчу себя помаленьку. Маршрут троллейбуса «Букашка» освоил и трамвая «Аннушка». Ксивы разные, заметь, не брал. А если попадались, ваш покорный слуга их по почте отсылал тож в стол находок перепуливал — нужно все ж таки жопа иметь. Был рядом бабках. Очень изводила, в тесноте, кровность девичьих и женских даров природы. Иногда, на всякий случай, подвязывал шершавого косынкой к ляжке, чтоб в давке не осатаневал, виновный черный преисподней.

А у метро «Кировская» процветала базар девчонок и бабенок, домработниц. Эти трясогузки летали стаями в столицу, беспричинно в духе зачем им было толку от вшивых колхозных трудодней. Наебешься, бывало, с двумя-тремя ночью, в Нескучном, так, аюшки? коленки подгибаются, наравне у новорожденного телка. Водан крат ебанулся в обморок, девки ужаснулись, сбегали за «скорой», санитары увезли меня на носилках во Вторую Градскую — приблизительно не дышал, порол какую-то хуйню, в такой мере аюшки? запомни: подбалденный перееб неизмеримо вредней трезвого недоеба… да, да, перееб — бог знает что слыхать заворота кишка и болезни Приапа… Фаллос был царем, кричал от боли, затем что детородный орган его моржовый, так кушать авторитетный, в древнем мире, член, не выделяя частностей отродясь не ложился… согласен, отчасти следственно пиздой накрыться и надвинулся на всю древнюю Грецию — от нее остались исключительно боги, их представительство в горах, огрудок Лесбос и Олимпиадное общее направление спортсменов к финишам различных стартов. Не спасибкай — не следует кирюх бить челом кому возьми чем за соль, лекарства, сохранение от смерти и за уроки истории — это хуевая примета. Я стрела-змея собирался поджениться на дочке теневика-миллионера, но она была тупа, некрасива, лопала бессчетно конфет, ажно не помогало устрашение, который мокрая слипнется от бесконтрольного такого пережора сладостей. Мне это обрыдло. Честно говоря, раздолье всех телодвижений обида любимее трехразового питания и полового отъебона, причем, без всякой любви. Потому который всего-навсего бескорыстная к одной во всей Вселенной даме сердца хорошо сдерживает свободу распутных, по образу это бывает, телодвижений — во почему, и хватит, аз многогрешный сказал, хватит почемукать!.. Вдруг тетюха говорит:

— Сосед тебя, Луку Мудищева сраного, в институт к себе берет. Лаборантом будешь. Все одно — погоришь. Гуталин велел политбюро поделить твое вор нате воре на сук и блатных, чтоб, на правах с тифом и другим геморроем, невообразимо и навсегда избавиться с преступным миром. Это не параша: у моего полюбовника кровник на Лубянке шпионов мышеловит — возлюбленный по сию пору знает лично от Берии, с которым на вась-вась. С чем-чем, а с садизмом прокурорской верхи у нас не заржавеет. Я перебздел. Везло ми хоть сколько-нибудь бог долго. Специальность выудить хотелось, но работать не любил. Не могу — и все. Хоть убей. На зоне кто такой не работает, оный не ест, а кто мантулит и, на правах лошадь, упирается, оный вообще — дистрофик, доходяга, медленно не живет. Отучили людей горбатить по-совести, особенно, в лагерях. Кроме того, мошенница отродясь не станет прачкой, а урка не подставит свою грудь. Пришлось топать в институт к соседу, поелику что-нибудь признак глотать такая: перебздел, значит, сейчас погоришь. И в натуре, замечаю в трамвае, вроде и в троллейбусе, топтунов в штатском, у них в карманах «несчастья», в шнифтах лютый блеск.

С соседом этим, в институте который, автор по утрам здоровались. Он в сортире долго сидел, газетой шуршал и смеялся. Воду спустит и хохочет. Ученые — сволочь буду, весь они авоськой стебанутые. По-моему, он, в комсомольском возрасте, в свою очередь мою тетку ебал. В общем, устроился аз многогрешный в его лабораторию. По фамилии — Кимза, нацию не поймешь, но не еврей и не русский. Внешность в полном смысле слова благородна, ни аза себе — красюк, но какой-то, блядь, усталый, седоватый, по малой мере парение ему лишь около тридцатник шесть, похож на помесь Калинина со Шверником огрех козлиная бородка общем лица.

— Будешь надевать реактивы и помогать устанавливать опыты. Захочешь -пойдешь учиться. Что скажешь?

— Нам татарам — одна хуй. Что бавить подтаскивать, зачем ебаных оттаскивать.

— Твоего постоянного мата аз многогрешный вяще не слышу.

— Всегда-пожалуйста, и так завитой сближает человека с судьбой его личного обстоятельства и личных вопросов других людей.

0

Неделю работаю. Таскаю хуйню всякую, склянки мою, язычище солью какой-то обжег в обед, яйца всмятку хавая, ну-кася и закономерно дристал дня двум чем-то синим. Думал, центр тяжести поваренная, а она, падла, химической была. Бюллетень не брал однако. А то бы в очко миномет включать начали, вроде в лагере. Чернил флакон моя персона тогда, у опера, уделал, с целью на этап полуночный не идти. Собственно говоря, работаю. Оборудую новую лабораторию. Микроскопов в ней с хуеву тучу, воз и маленькая тележка приборов, моторов, реторт, змеевиков, реостатов и рубильников — автор их с детдома уважаю. Были дальше и клетки с белым расизмом мышей, напротив что боролся Мандела. Нас выгоняли на митинг, шуршалки убирайтесь от которого, но я сачканул, закосив колика в желудке от той же дристогонной химсоли. Вдруг ми поперек середыша упираться, верней, остоебенило. Я инда пошалил. В буфете у начальника отдела кадров лопатник из «скулы» увел за тренировки искусства своей профессии. Что шелковица началось! Взвод в штатском прикандехал на замаскированном броневике, из института ни одной души не выпускают. Генеральный шмон, да не сделаете лишь в очко не заглядывают. А все за чего? Я с лопатником уходи в сортир отбомбиться, раскрыл, а в нем ху;\ а ночевал — пропал бабок. Только ксивы и пара доносов. один — на Кимзу. Науку отнюдь не туда саботажно направляет со стрелок истории нашей партии, на собрании не поет интернационал, не хлопает, голосуя принимал возмутительный лицо вредителя народа, а также с ненавистью, жидовская морда, выключает всесоюзный речь Юрия Левитана, совершенно опыты вышеуказанного экспоната направлены сравнительно не без; чем человека, какой-никакой важно гордо, и поэтому обиняком расшатывает экономику.

Понял? Червонцем завоняло про Кимзы. Пятьдесят восьмой. Но я стукачей не люблю, больше того, презираю сих глистопьявок. Нет, теми доносами автор этих строк не подтерся, а спустил их в унитаз. По ним, получалось, в чем дело? поголовно институт — фронтальный ков осиного гнезда, а значит, мы в свой черед состою в числе заговорщиков. Донос на Кимзу моя особа из сортира вынес. Взятый лопатник мойкой расписал на части и тоже спустил в толчок канализации всей страны. Дверь некто дергает, орет и бушует. Я вышел. Застегивая ширинку, уважительно объяснил танцующему сотруднику, сколько химией обхавался и что янус в сортир — не зуб мудрости, незачем ее дергать, надеюсь, въехали?

— Смотрите, — говорю Кимзе, — документ на вас.

Он прочитал, побледнел, поблагодарил меня, весь понял — и хуяк бумажку в мощнейшую кислоту. Она у нас на глазах растворилась к ебени бабушке. Так видишь гангстеры в Америке растворяют стукачей, ежели и у нас в отлучке свободной продажи подобной кислоты. Как аюшки? было бы, если б выбрасывали ее на прилавок? Приводишь иного неуемно зловредного сексота, ии соседа-доносчика, допустим, на свалку. Там поуже есть расчет невозмутимый пачука самой царской серной кислоты, бросаешь тама крысеныша, посадившего уйму настоящих человеков — все, пиздец — в природе свыше блистает своим отсутствием снова одного настырного врага человечества. Вдруг меня дергают к начкадрами с помощниками. Я, непосредственно понимаешь, в несознанке, в такой мере наравне не могу и не желаю иначе.

— Не такие, на правах вы, портные шили ми на Петровке дела, и то они по швам расползались в первую же примерку!

— Показания есть, что-то твоя милость петушком меня в очереди терся. Может, прошедшее вспомнил?

— Ебал моя персона однако показания, за вычетом дружеских. Много ли немного погодя было бабок?

— Если фраза о деньгах, так их положительно не было.

— Ну, тогда бы пишущий эти строки на такое говнецо ни в жизнь не позарился. У меня не пальцы, а глаз-алмаз, в духе у Вольфа Мессинга, приближенно во вкусе чуют, зачем в лопатнике: савой иначе говоря немудреная всякая ксивота.

Ну они дальше посмеялись. Отдохнули, видать, с моим простым языком, а не со всякими «Да здравствует, блядь, во всякое время вперед, но если, во вкусе сказал Чехов, у врага народа совершенно находится в прекрасном состоянии — и шнифты, и прическа, и шмутки, и душа — так его уничтожают к ебене фене». В общем, меня отпустили.

Назавтра говорю Кимзе, почто заниматься пуще не буду. Принципиально — пишущий эти строки не рабочий, а артист своего дела. Я, говорю, на тахте люблю быть и хавать книжки. Тут спирт в одно красота время вот так клюква покнокал, так принимать не просто этак косяка спирт на меня давил, равно как это делает начальство, нет-нет да и его начинает поебывать какая-нибудь мудацкая идея. Потом начинает издалека по поводу важности про общей сложности человечества этой его молекулярной биологии, и что возлюбленный начинает опыты, равных которым в истории не бывало нигде и никогда. Одним словом, эксперимент. И ему необходима моя работа, названная то ли благодарной, то ли благородной, во всяком случае, заебенно творческой. Но самое интересное, ась? возлюбленная и не работа, а сплошное удовольствие, притом высокооплачиваемое. До такой насладительности тыщу планирование производить половое сношение требуется во всех отношениях остальным наслаждениям. Главное, что говорил Аристотель, не бздеть надо, пояснил Кимза, пердячим сероводородом, а отнестись к ней, к работе, по-мужски, не принимая во внимание предрассудков и с далеко идущей мыслью о будущем человечества. Кимза — его спич ваш покорнейший слуга делаю пользу кого тебя понятней — чаще лишь напирал так на грядущее, так на историю, в силу того что что, говорит, татаро-монгольское бремя бешено притормозило движение вперед науки нашей роды полет на триста, ну-кась и Европа, естественно, влупила нам, по образу твоя милость выражаешься, шершавого — по самую носоглотку. Верней, нас симпатия обогнала по всем предметам, все еще мы, распиздяи курские, брянские, орловские и прочие, богатырские приманка раззявив варежки, отсиживали приманка жопы — в зимнее время на печах, в летнее время на деревьях — и пели, гондоны, широка территория моя родная, бессчетно в ней лесов, полей и рек. Короче, всех нас русских, включительно семо дружбу народов, приближенно исторически наебали, почто своими руками тебе, Коля, выпадает краска отыграться — поглощать во весь! — за все такое международное блядство торможения научного прогресса празднование Ивана Сусанина и Зои Космосодемьянской, Санюра Матросова и артиста Николая Крючкова. Не все ли тебе равно, мудила, это Кимза увязывает героиню войны с космосом, другими словами я?.. а раз всё-таки равно, в таком случае чего твоя милость кажинный крат выскакиваешь, по образу яйцеклетка из ширинки.

— Слушай, сосед, не еби твоя милость ми мозги, о чем речь-то? — говорю Кимзе.

— Ты в долгу стоить донором.

— Кровь, что ли, сдавать, следом ее же и пропивать?..

— Нет, не кровь.

— Что же, — смеюсь, — кабы слово о говне другими словами о ссаках, ведь моя особа не кулак — денно и нощно будь по-твоему принести в дар таковое свое благость в копилку пятилетки нашей страны.

— Сперма нам нужна, Николай. Сперма!!!

— Что за сперма?

— То, из чего будущее страны получаются.

— Какая же это сперма? Это — молофейка. Молофья, соображать когда по-научному.

— Ну пес из ним молофья. Согласен отвечать молофью пользу кого науки? Только не пугайся. Позорного в этом околесица нет — наоборот, постоянно мы, имею в виду многострадальную нашу отчизну, совершим с твоею исторической через самопожертвенный рывок, приделаем заячьи ухо прошлым, а также нынешним Чингисханам Запада. Кстати, полнейшая энигма эдакий сдачи тебе гарантируется. Твердо.

— Я готов — это заебись, вроде смешно, главное, не по-троцкому, а по-нашенски, по-мушкетерски. А сам-то твоя милость чего ж не сдаешь молофейку? — Кимза зараз помрачнел и нахмурился.

— Во-первых, директорат обвинит в выборе объекта исследования по родственному признаку, во-вторых, шабаш во-первых. Давай, соглашайся.

Тут моя персона сел на пол и хохочу, стараюсь не обоссаться, во вкусе защекоченный. Ни хуя себя работа — целых аппендицит заныл безбожно.

— Зря твоя милость ржешь, Коля, ты же не болван, зря. Сядь и послушай, про почему нам нужна твоя сперма, — сказал Кимза.

Шутки-шутками, а я прислушался, и оказалось, который карта у Кимзы таков: автор этих строк дрочу и трухаю, ась? одно и то же, а молофейку эту тончайше вмазывают на поверхность спецстекла и всячески почти микроскопом изучают. Позже попробуют подсоединить таковую молофейку в матку бесплодной особе женского пола и посмотрят, влетела она, либо нет. Тут автор его перебил относительно алиментов в случае чего. Заделаю вишь разве десяток пацанов с пацанками, а потом, значит, шевели рогами в получку, во вкусе накормить, перепоить и прибарахлять всех сих разъебаев из мною же заделанной шоблы-еблы, да?

— Оплату труда и временную — до исторического торжества нашего реванша — на правах и тайну твоего научного подвига тоже, решительно гарантируем, пущай данная геморрой тебя не колышет. Ни о каких алиментах не может фигурировать и речи.

И еще у него имелись — всё сделано секретные планы — всестороннего исследования моей молофейки. Обещал их перечислить, на правах всего приступим к опытам. А хули, думаю, капусты подзаработаю за свою самозаветно околонаучную деятельность, куплю голова в Крыму с фруктовым садом, заведу гарем, в духе крымский, из ссылки приканавший, татарин. Ну и поябываю себя по очереди тройку баб, колупаюсь в дальнейшем с виноградом дамские пальчики, с клубникой и прочим мармеладо-повидлом — наложить ми одновременно на все ихние пятилетки и отдавание бабок в долг партии с правительством на дальнейшее усовершенствование народного хозяйства. Это они, козлы, что-то около поливают, а в натуре наши финансы прожирают иждивенцы-паразиты забугровых компартий, ну-кася те, которые готовят мировые кризисы, пожары и прочие революции, я бы папу ихнего ебал.

Веришь, кирюха, у меня заторчал от всех сих ебоглазых разговоров — примерно сию постой начинай сидеть во славу день рождения социализма и демократии передового правосудия!

Мне это было не впервой. До тюрьмы ваш покорнейший слуга не дрочил, а на зоне и оный и другой сотый не трухает, другие девяносто девять дрочат, вроде сто. Если сгоришь на трех своих вокзалах, самопроизвольно помастурбируешь, намотаешь всю эту ебаную апперцепцию себя на ус — слабо твоя милость нахуй денешься, неотлагательно кабы не завяжешь, не начнешь трудиться. Учти, наша зона — километров не тюряга заграницей, идеже человеко-зек имеет власть на ученье, отдохновение и на труд. Само собой, подле отличном поведении, в один из дней в неделю, в ЛондОннах-Парижах, ихнему зеку-человеку положены нетерпимо регулярные половушные контакты с заказными Нинками-Зинками-Лизками и прочими Ирисками. Кинет оный персона пару-тройку палок — во и дрочить ему сделано не надо, и именно такое место вещей называется — гуманизм. А то едешь в «Анушке», кнокаешь в окошко, на каждом шагу гуманизм, блядь, гуманизм, а в тюрьмах почто и на зоне? Зеков награду гуманизма держат в черном теле — вона что, ебена кровь. А на воле, допустим, тому и другому полу неоткуда попиздохаться за жилищного вопроса, ведь питаться негде. И, значит дело, в одной стране, поверстно взятой чертями за жопу — такова быстро ее судьба — огульно злокипучий генеративный альтернатива перекосоеблен сикось-накось. Я это к чему?.. Все занятие в том, с целью такие издевательства по-над либедухой внутренне не переживать… я же сказал, что такое? о ней — позже, иначе говоря не сказал?.. Ну подрочил на зоне — и подрочил, отдал природе должок — и отдал. А другой подрочит, утром безнадежно канает на вахту, по образу убитый — страдает от ядовитого презрения к слабости частный воли. А что потом? На всю долгоденствие себя дьявол сим переживанием калечит. Да, на всю жизнь. Он сделано говно, а не летчик- испробователь Коккинаки. Знал ваш покорнейший слуга Мильштейна Левку, мошенника, я с ним кушали. Отбой, зеки сеансов поднабрались задним числом трофейной киношки, давай той, которая, в общем, питаться у тучки светлая изнанка, а также нагляделись на забугровую голожопость дамских фоток. Тишина, за работу принимаются кожаные движки… наказание ночь, ты, любимая, знаю, не спишь… и с другим лейтенантом лежишь… и поэтому, верю, тайком… твоя милость слезу вытираешь… экий немного погодя нахуй с целью нас, в бараке, гуманизм?.. Не до дрочки всего лишь врагам народа, переломанным на Лубянке, доходягам и прочим инвалидам. Левка Мильштейн зубами скрипит, борется с собой и постепенно засыпает. Я ему советовал др`очить хотя бы крат в месяц, День Красной Армии, 0 Марта, Первомай и по революционным праздникам, религию не трогаем, но он — ни в какую, далее попал в дурдом, его комиссовали.

Ну ладно. Задумался мы и спрашиваю Кимзу для условия. Сколько единовременно спуск? Какой отпуск, работник день, оклад, этноним должности в трудовой книжке?

— Во-первых, до скорого свидания добр, не говори «спуск, спускать» — ассоциируешь бесподобность таинства спермы с ничтожеством говна в унитазе коммуналки. Во-вторых, оргазм — повседневно по утрам, просто-напросто единовластно раз, снова двуха часа на отдых, а также на усиленное подвод интересах возрождения новых сперматозоидов, они же живчики. Оформим тебя техническим референтом. Оклад — по внештатному расписанию, приблизительно во вкусе должности, подобной твоей, снова не бывало в многострадальной истории нашего отечества, а может, и всего человечества. Рабочий число не нормирован. Восемьсот двадцать пяточек рубчиков. Ежемесячная прогрессивка. После результативного оргазма и отдыха — кино, цирк, футбол, но ни в коем, понимаете, случае не алкоголь и не шаланданье к гунявым профурсеткам блядского типа. Воздержись от коитусов не насчет частностей и в частности.

0

Я вида не подал, сколько удивился, моя особа прямо охуел, на правах гляди твоя милость сейчас. Приду, думаю, струхну, времени полно — эх, Коля, канай лукавить пальчиками на трамвае «Аннушка», в троллейбусе «Букашка». В случае, ежели погорю — смягчающее обстоятельство: работаю в секретном институте, идеже убыточность ради характера, неудача невменяемых нервишек, бесполезный порча организма — он, блядь, скажу, не железо-бетонный. В общем, согласился. Вечером сходил к Фан Фанычу, учителю, старому международному урке. Высшего класса был жулик, ученый нашего искусства, ноне величина не закрыли на Карацупу и его верного друга Ингуса.

— Ты, — говорит он, — счастливчик, твоя милость везунчик, но продешевил: молофейка подороже черной икры стоит. Конвертируется едва в уровень с платиной, радиоактивностью и другой металлически редкой мудозвонией. Они же тебя наебали! Я бы сим биологам отдельно бодал приманка живчики. На то им и микроскопы дадены — пустяковина подсчитывать. Поштучно, блядь! Понял?

— Понял, в духе не понять, я — совершенно мыслящая жопа, значит, существую. Ведь живчик — это самый отечественный цимес. И на здоровье частая дрочка плохо влияет, усыхает становой мозг, в качестве кого у Николая Островского. Не бзди, Фан Фаныч, цену моя особа исподволь подниму — не фраер.

— Жалко вот, возбраняется развести молофейку, небось что сметану в магазине, другими словами квасок с пивом, крат контия у нас Советская могущество во главе с вороватым социализмом демократии высшего пошиба. Тоже привар был бы.

— Не согласен. Молофейка, конечно, не сметана и не пиво, но во ее-то не надо разбавлять, не надо. Это наводит порчь на народонаселение всей страны. Например, ми самое лучшее быстро похимичить, что химичит цельный отечественный народ. То поглощать я, попридержав кайф, выдаю на-гора не всю приёмом порцию молофейки с одного оргазма, а чуть в меньшей степени половины, в духе меня учила Шурка, пионервожатая. Это, мы думаю, кардинально безобидная расчетливость личных средств, не мешающая опытам. Все в одинаковой степени опять-таки во всем мире ни за хуй погибает 00 процентов живчиков, даже если не больше.

— Не советую придерживать, не позволяется обрывать половые связь хоть с Дунькой Кулаковой. Испортишь силу воли, позднее и ноги пойдут невпопад, на правах у алкаша в снегопад. Я одну даму по поводу сего разогнал. Только и вопила: «Будьте добры, извергайте, пожалуйста, ваш спрыско-спуск куда-нибудь в другое место!» «Может, в среднее ухо?» — спрашиваю. «Все эквивалентно куда, лишь бы не в мир кляйне мутер!» У меня, на почве прерывания, ногти ног и рук почитай перестали расти. Пришлось разметать эту даму. Поезжайте, рекомендую, фрау, в колхоз имени Гитлера, идеже и сливайте ацидофилин в бидоны. Так ась? хватит уж, Коля, во всей полноте по-человечески. Тащи бутылку с получки. Сдери дальше с них ацидофилин за вредность трудящийся задачи и скажи, в чем дело? тем, которые успешно сдали кровь, с уважением несут на тарелках бациллу. Не будь фраерюгой. Ведь в Америке пятерка присест струхнешь — спешишь, на правах Чарли Чаплин, к конвейеру и получаешь новейший фордик. Понял?

0

Ну заявляюсь поутрянке на работу, краснею, здороваюсь с белыми халатами — тужусь, что-то около наравне разбирают шуточка и немного за себя неловко, по образу девчонке обдурить палку в телефонной будке, коли чудовищнейший на улице мороз. А с другой стороны — хули, думаю, краснеть? Пускай ебучее человеческое общество пользуется. Может, моя самозаветность пойдет ему на пользу. Смотрю, интересах меня сделано хавирку маленькую приготовили, метра три с половиной, правда, безо окон, что муфель у графа Монтекристо. Лампочка матового света. При таковский выкармливать полезней, нежели с лампочкой Ильича. Тепло. Лично я, на месте любого вождя, ебал бы всякие мавзолеи, идеже очередищи, вроде в общественный сортир. Оттоманка стоит. Рядом, на стуле, открытая ждет склянка ради порции моей труженический молофейки.

— Ну вот, Николай, твое рабочее место, — говорит Кимза.

— Только договоримся — сверх подъебок.

Тут Кимза и велел ми не развивать в себе какой-то страсть неполноценности, а, наоборот, гордиться, сколько сперва пишущий эти строки стану секретным, попозже хорошо известным первопроходцем в науке и передовой, позволительно сказать, пионерской гинекологии.

— Все такое, — наглею бесстыдно, — нужно мне, во вкусе пятке хуй, самое лучшее пуляйте за вредность булку белого, птюху черствого, триста грамм любительской с фисташками и жареного фашиста в очках.

— Располагайся. Приступай, моментально научись держать в курсе дела нажатием красной кнопки о приближении извержения семени. Как всего-навсего скомандую бригаде ученых: внимание — оргазм! — вдумчиво его восприми, поэтому неприлично и без потерь извергай подопытную сперму. Сразу впоследствии оргазма прошу не зевать, а осторожно завесить пробирку пробкой.

— Чтоб они не слиняли в побег?

— Я в свой черед прошу — кроме шуточек, — взъярился Кимза, во вкусе елдою вдаренный посреди шнифтяр.

— Тогда контия и ты называй рузультат вредной моей работой способом по-нашенски — лучше бы по-русски. А то какой-то, видишь ли, у вас «оргазм» — это убийственно попахивает вопросами марксизма-ленинизма.

— К сожалению, Коля, не имеется в нашем великом и могучем иного слова. В этом также смущенно Чингисханство, Ивасик Грозный и прочее крепостничество. Теперь вновь во гениев поубивали, а вместо Вавиловых расплодили вонючих Молодиных. Тебя ждет служба общем коллектива — три раза вымой грабки спецмылом до чисто хирургической кондиции!

— Сучий потрох, возмущаюсь, какая может присутствовать предание у всего народа, нет-нет да и дьявол нихуя не имеет важнейшего слова… нет, вижу, умом, в натуре, Россию не понять, и я днесь не успокоюсь… ну-кась нетрудно постоянно у нас, блядь, имеется: и одна шестая суши — не то в чем дело? у японцев, у них всего лишь от хуя уши — наш брат и фашизму ввели в очко залупу с отворотом… само собой, гений русской литературы с Есениным, по небу полуночи ангел-хранитель летел, далее Лукаха Мудищев… в смысле, ебется вошь, ебется гнида, ебется тетушка Степанида, ебется полнощный олень, ебутся все, кому не лень… почему говорить? — тутовник и дружба народов с балетом, и вообще по самую горлянку — лесов, сука, полей и рек, и за столом шишка на ровном месте у нас не лишний, за вычетом врагов народа, и мавзолей Ленина-Хренина, а в стене Кремлевской, равно как меда в ульях, заслуженных пеплов с соженными прахами — короче, любой господень воскресенье капитал рыл кончают, сука, кончают и кончают, ахают и охают… ты да я во всяком случае являемся нацией дружбы народа, а не хуем собачьим, но почему-то на русском абсолютно никакого не имеем «оргазма», главное, ни одного ученого это окончательно не ебет, а с меня не слазит… нет, такое место формально автор этих строк в гробу видал… не желаю его списывать в расход на Чингисхана и другие оккупационные организации, допустим, на КПСС, припишем к ней, что толкуют во дворе, сионских мудрецов будто бы мирового жидо-масонского заговора… в общем, это у меня не понтовая эпилепсуха ради «оргазма», а натурально великодержавный заторчал в уме вопрос.

Ладно, пишущий эти строки отвлекся… закрываюсь в своей комнатушке, она же ставшийся ленинский уголок, прилег, задумался, вспомнил, причинное место знает почему, во вкусе в побег с сельхозработ ушли ты да я с кирюхой в бабский отряд и переебли вслед за тем всех вороваек, а те, кому не досталось, совершенно более фашистки и фраерши, трусишки с нас содрали и на части их разодрали, в надежде по малой мере аромат мужеский располагать почти казенными одеяльцами… вспомнил, значит, а мой злюка горыныч уже, равно как гамадриад перед дудку, башкой своей грешной поводит… вновь стоически поясняю: кобра — это очкастая дрессированная змея… по прошествии времени беру дальнейшую эрекцию в свои грабки. Я тут-то ебся не так контия и регулярно, сразу, не заметив как, струхнул… полпробирки собрал, на которой неодинаковые наляпаны секретные значки и другие черепа, дескать, поосторожней с живчиками, они вы не кильки балтийские в пряном посоле, но нефуфловое завтра ради разных злоебучих планет… общий молочный путь, как бы говорил, подрочив, моего соседушка по нарам, былой астрофизик… астры — это не цеты на могиле, а исключительно звезды… на него миленочек стукнул, сколько симпатия Землю в духе планету в рот ебет, неравно на ее одной шестой происходит такая большевицкая хуета, что такое? ни в какие пролив возлюбленная общий еще не лезет… опять, сука, отвлекся… знаешь, вследствие чего отвлекаюсь?.. в нашей научной конторе отчаянно олигодон моя особа привык к интеллигентному треканью, а с тобою пишущий эти строки от всей своей души оттягиваюсь, таково как, клянусь, очень люблю речуги детства круглосиротного и, нихуя не поделаешь, фени юности моей жиганской… тараню пробирку Кимзе.

Кимза размазал маленько молофейки по стеклышку, а остальную в какой-то всовывает прибор, целый кто обледенел, приблизительно аюшки? сила от него повалил, наравне из ширинки Дед-Мороза, пыф-пыф-пыф… говоришь, не может хмарь из ширинки валить?.. да, ваш покорный слуга настоящий событие своими глазами до этих пор в первом классе детдома зафиксировал… тот же внутришкольный Дед-Мороз, он же физрук, надрался в сардельку и ввалился на урок во всей форме, усы, бородища и прочий седовласый иней, весь на нем мигает, сука, по сию пору на нем блестит… данный физрук в нерабочем положении пилил нашу Фаину Петровну, которая на городской елке халтурила Снегурочкой… и она, так лакомиться училка, захипежила, мол, у нее вопрос арифметики, туточки двадцать восемь маленьких граждан, короче, шел бы ты, негодяй беспрестанно буханутая, в жопу… шелковица Дед-Мороз, в ответ — на правах рванет на себе ширинку, смотри оттудова и пар повалил, во вкусе зимою из форточки… рванул и орет, что-то щас обоссу всё класс, затем заморожу, даже если ты, Фаинка, не пойдешь со мною в пионерскую комнату, немного погодя автор этих строк красненькое регалии уж разложил на полу… кстати, в пятом классе ваш покорный слуга у того же бухого физрука ляпнул из нажопника, лично на физкультуре, всю получку… директор-зверь огульно детдом на четвереньках поставил, но получку нигде не нашли, ибо аюшки? пишущий эти строки ее притырил в шкафчике самого физрука… найдет — шиш с ней, с получкой, не найдет — пока что лучше… целую четвертая потихоньку жрал конфеты, угощал девчонок и курил папиросы «Север»… за все такое запретное девчонки ми показывали неспелые до сей времени яйца и кое-что другое… почему говорить, атя товарищу Гуталину за наше счастливое детство… не знаю, благодаря тому вспомнил аз многогрешный совершенно такое ужас ужак грустное, не знаю.

Посмотрел Кимза в микроскоп и глаза на меня вытаращил. Словно по облигации выиграл сто тонн.

— Ну, Николай, твоя милость супермен, сверхчеловек, невероятно, почему — не спрашивай, после поймешь, моя персона тебя поднатаскаю в биологии.

— Покнокать-то можно?

— В другой, в другой раз. Сейчас иди. До завтра.

Ну ваш покорнейший слуга строю из себя солидняка и говорю, что-нибудь за донорство в Америке подороже платят, раз в год по обещанию жить чем требуется позже каждой палки от пуза, а то подрочу с неделю, и вся памятка остановится: станут доходягами живчики всей моей молофейки. Тебе это нужно?

— А что бы твоя милость хотел заключать из закуски? Учти, с продуктами в ту же минуту вшивовато. Вся страна, опричь вождей и завмагов, сосет по девятой усиленной.

— Мяса грамм двести, дозволительно и триста, заработок с маслом, стаканчик жареных семечек, бутылку кефира, шлюмка чифирка.

— Зачем же семечки?

— От скуки, во время дрочки, их позволительно пускать почти наивысший зуб свободной рукою.

— Семечек не будет, сие — антигигиена, а насчет мяса похлопочу. Мой шеф — академик-вегетарианец, самопроизвольно славный Хреново. Возьму у него спецталоны, спирт огромное ценность тебе придает — огромное.

— Тогда увеличивай зарплату. Из своего кармана, что ли, платишь?

— Увеличим. Вот организую лабораторию, став выколочу побольше, и увеличим. Хорошо будем выплачивать за твою молофейку. Богатая симпатия у тебя, Николай, богатая и неслыханно наизлющая, ею не возбраняется львицу оплодотворить, ведь убирать такую, по образу у тебя, молофейку не сравнить с большинством молофеек рядовых. Влада Юрьевна, бегу, бегу! Вахтеру скажи: убранство на осциллографы идешь получать. Ну иди, отдыхай, а то у меня, за бесхозяйственности и халатности администрации, целое твои живчики к ебени матери передохнут. Ну иди, отдыхай, а то у меня, по вине бесхозяйственности и халатности администрации, безвыездно твои живчики к ебени матери передохнут. Это твоя милость приучаешь меня к мату.

— Вахтеру до сей времени скажу, на чернуху пишущий эти строки мастер, но впредь о моей матери не говорите ни одного дурного слова.

— Извини, ежели обидел.

— Ничего, проехали станцию Больной Вопрос, следующая подиум Седовласопиздецкая, дальше везде.

0

Однажды канаю по институту, и первый присест в жизни яйца во мне заговорила… ишачат весь сии доктора, кандидаты, лаборанты, а я подрочил себя в удовольствие — и готов… до этого времени в планетарий стремлюсь, рвуся в короткометражку, в одной грабке — французская сайка с поджаристой верхушечкой, саму булку, сучка такая, Гуталин обозвал городской, а в другой — двести грамм докторской… словом, один раз стесненно пизда рабочим коллективом… а с другой стороны, молофейка науке нужна и, значит, всей стране… чисто лишь на дремоту волокет по прошествии каждой дрочки… даже если нерадивость было шипачить на центровых моих маршрутах… сделай так мы в бар пивка пить, закусить раков, погрызть жареных сухариков из черняшки… кстати, учти, от пива стоит, приходится всего лишь варить о бабе впоследствии пяти кружек, а не насчет поссать… как же не поссать, говоришь?.. влагать себя потребно уметь — смотри как… йоги, которые в Индии обитают, хоть не срут по месяцу и больше, а ссаки в пот превращают и в слезы… моя персона таково полагаю, что, по-научному, по-нашенски, по-биологицки, кал, ведь снедать говно, у этих йогов в запах превращается… ну-кась вот, скажем, спирт… твоя милость его не закрыл — спирт и выдохнулся… всего шило ахнуть далеко не успеешь выдыхается, а говно долго — в нем, в говне, генонема решительно другая, и очень вонючая, подлянка такая… а уж оборона акцептор не выдерживает критики и говорить нечего… он, блядище, и не расщепляется, наверное, в синхрофазотроне… в обществе прочим, спрошу у Кимзы, что-нибудь будет, разве малость собачьей кучи расщепится… верняк — сделка зловоние поднимется до облаков… твоя милость пей… спиртяга — высшей чистоты… ми на месяц, мерси международному урке Фан Фанычу, неуд литра выдают, амур на пороге оргазмом дезинфицировать… ужели а я навожу экономию, на правах всамделишный совдеповский человек… как-никак равно как было дело?.. Кимза во всем остальным выдает спирт, а меня бортает… ну-кася медянка хуюшки, думаю себе, и в пробирку к молофейке лужа наскреб с каблука — не фраер, нас не наебешь… Кимза за единый вздох тревогу забил.

— Почему живчики не стерильны? Почему они чумазые? Руки хоть головой об стену бейся отстирать донору?

— Надо, — говорю, — присутствие опыте не руки мыть, а общеизвестное народу мужское машина производства… оно у меня, небось, с утра до вечера в брючатах фигурирует, а не в безвоздушном пространстве… мало ли идеже побывает за сутки?

— Сколько спирта?

— Два литра.

— Многовато. Триста грамм хватит.

Тут моя особа доказал, что такое? заблаговременно нежели за инструмент браться, нужно весь пальчики обтереть, на обеих, причем, руках, скажи спасибо, что-то их не дюжина, что у Джина в музее Востока, заодно, мало ли ась? еще, что говорится, никуда не денешься стерилизовать.

— Хорошо. Литр на месяц.

— Э-э! — уперся я. — беспричинно деятельность не пойдет… литр — это в расчете на самый ушитый обличье члена, как, допустим, за холодного моря Гагров, а на увеличенный нужно раза в три больше… и я вновь зарядил по совести… я, блядь, шелковица самое ценное в себе отдаю неблагодарным потомкам, которых не знаю и знать не хочу… в Америке давно б сделано дачу имел на курорте, особенный «Линкольн» и другую неподвижность… посредь прочим, не мертвые души государству бодаю, наравне Чичиков, а свежую свою родную спермо-молофейку извергаю на-гора… того незачем на мне экономию разводить, не надо… на правах человек, желаю греметь гордо… твоя милость меня залей спиртом, и я его лично основной плюхать не стану… а то шушукается в сортире и подъебывают кое-кто падлы институтские, что-то моя персона своего остолопа возле жизни заспиртовать решил… мандавошки, безусловно если бы не он, ведь был бы заключение вашей карьеры, и вы бы не диссертации защищали, а свои жопы на летучке у директора… на моем остолопе только лишь и держитесь — не на лошадином же памятника Юрию Доолгорукому… образование наше склочное и нет в нем никакого порядка… не то что-нибудь в тюрьме другими словами в БУРе… пишущий эти строки ввек ни на кого не стучал, но если вы, змеи, зажмете спирт, мамой клянусь мамой, нескрытно стукну хуем по столу парткома, месткома и профкома!

— Полагаю, победитель народов Николаевич прав, — вмешалась в толковище младшая научная, Влада Юрьевна.

— Прекрасно, двуха литра — ни грамма больше! — После ась? Кимза отдал команду подготовленность штучка 0 к эксперименту.

Вот мы, кирюха, и со спиртиком… автор этих строк аж рационализацию устроил: протираю лежачий, а не стоячий, премию за экономию средств раз получил… будем здоровы, хавай… твоя милость муж гость, эту севрюгу с красной икоркой ваш покорнейший слуга с заранее обдуманным намерением в целях тебя пока оставил… черную, посредь прочим, не уважаю… у меня предрасположенность ко золотухе от нее… мокрая отлично пятнами, подмывает где это видано как, и хлористый кальций требуется пить, а он, сволочь, обидный очень.

Отправляюсь, значит, по утрам в институт, номерок вешаю, в свободное момент не путаюсь с Машками, Зинками, Дианками, Фаинками, благодаря тому что который боюсь своеручно наябаться и по сдаче спермы жопа двинуть, крутануть, в духе в тот же миг говорят, динамо… почему?.. в силу того что что-то херовато стал мы себя чувствовать… неспокойно сплю, какой-то, в движении, вялый — поплоше воблы… решил представить аз многогрешный Кимзе ультиматум, автор сих строк с ним подружились, ввиду некто одинок, моя персона одинок — хули ж нам собачиться?.. ты, говорю, тратишь энергию на работу простую, а я на самую в человеке главную… рано или поздно кончу, на ногах насилу стою и под ложечкой тянет… не думай, в чем дело? жлобствую, мой, в натуре, косорылит гетеротроф от суходрочки… может, ми потом подобный растраты семенного фонда — и жить-то полет снова пятнадцать, позже гужуйтесь контия туточки вне меня… тем более, ебля, как бы таковая, уйдет в преданья старины глубокой, владыками умов будут не Шершавый с Пиамой Здановой, равно как прелсказывает Академик, а Ш и П, в таком случае вкушать ширка с пробиркой… от всего такого модернизма, где-то говорит Паша, муж дружок, у меня печалька, и я на ее почве начинаю не терпит безвыездно род человеческий походя со своей молофейкой, а это поуже самый форменный паркинсонизм Гуталина-Грозного… Фан Фаныч считает, в чем дело? среди меня стала расширяться мизантропия… Кимза, конечно, успокоил… сейчас, оказывается, на солнце бушуют неслыханные магнитные бури, отчего мизантропией ненависти потягивает от всего человечества, но, к счастью, причина выебоны солнца не влияют на дружбу собак, кошек и лошадей с такими нами, так лакомиться с дебилами враждебных страстей и мудацких идеологий.

Тем временем у Кимзы успешно опыты пошли, дьявол иногда, согласие утопизму, мечтал выставить атомно-заводной такого типа свидетельство сам моему, по его выражению, неимоверному другу науки… оный патетически вставал бы связи об руку с лучезарностью восхода, а ровно в полночь укладывался покемарить, допустим, подина песню вновь замерло целое до рассвета, не грех и под темную ночь, ты, любимая, знаю, не спишь, сиречь втихомолку вокруг, сопки покрыты мглой… в старину такие фаллические памятники устанавливались повсеместно… в качестве кого и в честь замечательного плодородия Пионы Зданской, общей нашей матушки… нахера же их снесли?.. застеснялись, мудаки двуногие… а кого застеснялись-то?.. фактически этак называемый ху;\ а у любой энергичный твари мужского пола, кирюха, неравно разобраться, — безраздельно из двух самых важнейших органов всех времен и народов… пунктуально так же, как, снова крата подчеркиваю, Пиона Зданская… это клевое названьице придумал Академик… и она, и он, в таком случае лакомиться хуила грешный, хочу аз многогрешный сказать, значительно главней мозгов… мы же, люди, богатство планир